Конфликт в Украине стал не просто катализатором изменений в военной сфере, но и кардинально изменил представления о войне. Танковые тактики и традиционные операции прошлых столетий уступили место противостоянию с использованием беспилотных летательных аппаратов (БПЛА), малых штурмовых групп и цифровых технологий. А впереди ожидаются еще более значительные перемены: военные формирования по всему миру должны адаптироваться к новшествам, которые еще недавно казались маловероятными. О том, почему специальная военная операция (СВО) в Украине начиналась с устаревших подходов, какие уроки были извлечены и как это меняет современную военную науку, рассказал «Ленте.ру» военный аналитик и полковник Генерального штаба РФ в отставке Андрей Демуренко.
«Лента.ру»: Какие ключевые факторы повлияли на изменения в характере и принципах ведения войны на Украине?»
Андрей Демуренко: Важно отметить, что в 2022 году, когда Россия начала специальную военную операцию, она не осознавала в полной мере масштабов и особенностей конфликта. В ряде ключевых аспектов подготовки действительно наблюдался недостаток.
Это не столько обвинение, сколько констатация факта: командование не смогло учесть множество факторов, включая формирование кадровых резервов и юридические аспекты. Я говорю о мобилизации, выплатах, а также статусе добровольческих формирований и частных военных компаний (ЧВК).
Некоторые из этих системных проблем остаются нерешенными и по сей день.
Многие боевые действия, по сути, ведутся по старым уставам, а оперативное планирование основывается на устаревших теоретических моделях.
Таким образом, начало специальной военной операции можно считать провальным.
Кроме того, следует учитывать, что ни военное, ни политическое руководство России не имело опыта ведения войны подобного типа. Некоторые из высших офицеров застали Афганистан, другие — Чечню или Сирию, но все эти конфликты существенно отличались от текущей ситуации.
Театр военных действий в Украине уникален: крупные населенные пункты, промышленные зоны, хутора, открытые поля и лесные массивы.
С учетом этого, ответ становится очевидным: решающую роль сыграли новые технологии, оружие и техника.
— Можете уточнить, что вы имеете в виду?
— Применение новых технологий, совместно с особенностями театра военных действий, определило тактику обеих сторон. Прежде всего, это касается массового использования разведывательных и ударных FPV-дронов, которые фактически заменили артиллерийские задачи. Стратегические беспилотники, такие как «Герань», взяли на себя функции дальнобойных ракет.
Точно так же происходит и с радиоэлектронной разведкой и обработкой больших данных с поля боя. Эти системы никогда ранее не играли столь значительной роли.
Отдельно следует отметить искусственный интеллект, который с этого года начали использовать в сочетании с разведывательно-ударными комплексами и для управления роями БПЛА.
Боевые действия 2022 и 2025 годов значительно отличаются друг от друга.
Мы готовились к действиям крупными группами, предполагали изоляцию районов танковыми клиньями — по моделям середины и конца XX века. Но эта стратегия фактически оказалась нежизнеспособной.
— Значит, классический общевойсковой бой устарел? Чем его заменили?
— Традиционные концепции, такие как «концентрация сил», «участок прорыва», «изоляция района боевых действий», потеряли свою актуальность.
Планирование операций по схемам холодной войны или кампаний, подобных Ираку в 2003 году, стало невозможным.
То же касается принципов комплектования, организационной структуры и базовых тактик.
Пример: еще в 1988 году я опубликовал статью в ведомственном журнале, где критиковал традиционное наступление стрелковой цепью под прикрытием БМП — основную тактику общевойскового боя того времени. Мы, как и ряд других теоретиков, предлагали внедрить тактику мобильных огневых групп, разработанную американцами во Вьетнаме: бои ведутся небольшими группами, действующими под прикрытием высокоточного оружия и смежных подразделений.
Командующий округом тогда высмеял эти идеи и опубликовал опровержение. И до начала СВО армия продолжала использовать старые подходы.
— Но ведь сейчас именно такая тактика стала основой наступательных действий?
— Верно, она используется как российскими, так и украинскими военными.
Проблема заключается в том, что эти принципы до сих пор не отражены в официальных уставах. Это означает, что солдат, особенно срочников, продолжают готовить по устаревшим схемам.
— Как изменилась роль техники и огневой поддержки в этих условиях?
— Наступление крупными бронегруппами было заменено работой с закрытых огневых позиций: техника теперь служит поддержкой пехоты.
Командиры взводов и рот, наблюдая за полем боя через камеры БПЛА, корректируют огонь, рассчитывая координаты на планшетах. Таким образом, ударные дроны и высокоточная артиллерия стали главными инструментами для непосредственного поражения, а техника на переднем крае — их прикрытием и средством для развития успеха. Это полностью меняет классическую тактическую доктрину.
Сегодня невозможно сосредоточить на поле боя крупные силы. Даже несколько танков или небольшая колонна в тылу будут немедленно обнаружены средствами радиоэлектронной разведки и уничтожены дронами.
Концентрация сил, являвшаяся основой военной науки, теперь стала уязвимостью. Нужны максимальное рассредоточение и постоянное движение.
Эти изменения кардинально меняют логику управления подразделениями и планирования операций.
— Это касается и артиллерии?
— Конечно! Классическая «контрбатарейная борьба» в прежнем понимании ушла в прошлое. Артиллерия больше не располагается батареями на стационарных позициях.
Правильнее говорить о «контрорудийной борьбе»: дуэль одного орудия против другого или против высокоточной системы.
Сделав несколько выстрелов, расчет обязан незамедлительно сменить позицию, иначе его уничтожат.
— Каковы результаты применения этих принципов на практике?
— Реальность на поле боя всегда опережает теорию. Штурмовые подразделения вынуждены «пробивать» оборону малыми, высокопрофессиональными группами. Это касается как городских боев, так и полей и лесов.
Каждый боец становится универсалом: он использует гранатомет, занимается разминированием, управляет беспилотником, корректирует огонь. Группы прикрытия должны владеть различными типами высокоточного оружия. Требования к подготовке рядового солдата возросли многократно по сравнению с недавним прошлым.
На передовой боец должен соответствовать новым условиям, несмотря на устаревшие установки и программы подготовки в тылу.
Стоит учесть, что все это в первую очередь относится к европейскому театру военных действий. В пустыне, тайге или джунглях ключевые принципы будут иными.
— Влияют ли политические цели на характер боевых действий?
— Безусловно. Политические цели первичны. К примеру, если Израиль стремится лишить Иран ядерного оружия, он не будет вводить войска, а ограничится ударами с воздуха. Это справедливо и для России.
Конечная политическая цель определяет не только масштаб, но и форму применения силы.
— Как поменялась система управления войсками на передовой?
— Она претерпела значительные изменения. В общем смысле: оперативное звено управления практически исключено из процесса принятия решений. Остаются лишь два уровня — тактический и стратегический.
Это означает, что планирование и непосредственное управление боем осуществляется на уровне командира роты, максимум — батальона.
Привлечение вышестоящих инстанций часто оказывается бессмысленным.
Командир бригады, корпуса или оперативной группировки, учитывая масштаб своей ответственности, не располагает тем объемом «сиюминутных» данных, которые есть у офицеров на переднем крае. Он не может эффективно планировать маневры крупными силами в реальном времени, и это не его вина — сама концентрация таких сил стала смертельно опасной.
Таким образом, инициатива и ответственность смещаются вниз — к тем, кто наблюдает за полем боя через камеры дронов и планшеты.
Тем не менее, удары по объектам стратегической важности — мостам, складам, узлам энергосистем и другим элементам критической инфраструктуры — все еще планируются и санкционируются на уровне высшего военно-политического руководства.
Тактический уровень ведет бой за позиции, оперативный теряет значение, а стратегический определяет долгосрочные цели.
Эта модель отражает суть современной войны высокой интенсивности: децентрализация тактики при сохранении централизованного стратегического управления.
— Каковы изменения в логистике и снабжении?
— Логистика претерпела радикальные изменения, но только в прифронтовой зоне. В глубоком тылу — сотни километров от фронта — система в целом осталась прежней: грузы поставляются железнодорожными составами и крупными автоколоннами, транспортные узлы функционируют по старым схемам.
Однако по мере приближения к линии соприкосновения ситуация меняется. Формирование колонн даже на расстоянии 10-20 километров от передовой стало смертельно опасным.
Доставлять боеприпасы, продукты и медикаменты в окопы и опорные пункты теперь возможно только мелкими партиями, в основном ночью.
На последнем отрезке пути солдаты часто переносят грузы вручную — это называется «караванами». Для штурмовиков ситуация еще сложнее: в серую зону боеприпасы никто не принесет, пока группа не закрепится. Поэтому боец иногда вынужден тащить по 40-50 килограммов снаряжения — и этого может оказаться недостаточно.
Причиной этому служат дроны и средства разведки. Склады вблизи фронта пришлось дробить на множество микроскладов, пункты снабжения рассеивать. Логистика последнего километра строится не по принципу эффективности, а по принципу живучести и скрытности.
— Какую роль играют беспилотники в этой новой системе?
— Даже если полностью очистить небо от вражеских дронов, темпы продвижения не увеличатся, потому что дрон — лишь один из элементов высокоточных средств.
Основная нагрузка в боях по-прежнему ложится на пехоту. Заменить ее беспилотниками невозможно.
Неважно, кто перед вами — профессиональный наемник или мобилизованный, ближний бой и захват позиций в любом случае ложится на пехоту. БПЛА не способны справиться с этой задачей.
Тем не менее, борьба с беспилотниками стала одной из самых сложных и критически важных задач на поле боя. Парадоксально, но наилучший способ борьбы с вражескими дронами — это другие дроны, которые перехватывают и уничтожают более крупные беспилотники.
— Как изменения повлияли на психологическое состояние бойца? Какие качества стали критически важными для выживания и выполнения задач?
— Честно говоря, даже меня, сына фронтовика и человека, прошедшего несколько горячих точек, современное поколение бойцов удивило — в положительном смысле. Я служил в одном из подразделений Добровольческого корпуса. Там бойцы отличаются максимализмом.
Они отчаянные, безрассудно храбрые и невероятно выносливые. Это не просто люди, а настоящие «железные гвозди».
Эти качества универсальны для любой эпохи. Но навыки изменились. Современному солдату необходимо выполнять новые требования: обеспечивать маскировку, управлять БПЛА, корректировать огонь. На любой войне появляются новые умения — это было и в Великую Отечественную, когда просто владеть винтовкой уже было недостаточно.
Главным становится постоянное обучение и технологическая грамотность.
Современный боец — это не просто стрелок. Он также оператор, разведчик и сапер.
Это не что-то принципиально новое. Так было всегда: на смену штыковому бою пришли траншеи и артиллерия, затем танки и авиация. Каждый технологический скачок требовал новых компетенций. Новые конфликты неизбежно потребуют новых навыков.
— Как специальная военная операция изменила представления о военно-промышленном потенциале государства?
— Российское военное руководство на протяжении 35 лет исходило из индустриальной логики войны и готовило материальные резервы для крупного конфликта. Но на этом пути были допущены ошибки. Предполагалось, что на хранении есть большие запасы техники и боеприпасов, готовых к немедленному применению. Реальность оказалась иной: значительная часть резервов была небоеспособной, что стало серьезным просчетом.
Тем не менее, выводы были сделаны. Вопросы реальных материальных резервов теперь находятся под контролем на самом высоком уровне.
Ключевая задача сейчас — прогнозировать развитие современной войны и адаптировать оборонно-промышленный комплекс под эти прогнозы.
За последние годы экономика продемонстрировала высокую способность к адаптации: от обеспечения базовым обмундированием до развертывания массового производства беспилотников. Особенно заметен прогресс в тактическом снаряжении: разгрузках, бронежилетах, прицелах и приборах ночного видения. Модернизация идет постоянно.
Будущее высокотехнологичных систем будет зависеть от того, насколько опыт их применения будет интегрирован в боевые уставы и технические руководства.
— Что еще важно учитывать?
— Готовность промышленных предприятий. В военной экономике существует понятие «теплого производства»: конвейерные линии в мирное время выпускают продукцию малыми сериями, совершенствуют образцы, но в случае необходимости переходят к массовому выпуску.
Такой уровень гибкости и быстрой мобилизации дает стратегическое преимущество в затяжном конфликте высокой интенсивности.
— Какую роль играют частные производители и волонтерские инициативы?
— Здесь важно различать постоянное производство частных оборонных компаний и ситуативные усилия волонтерских проектов.
Общий тренд очевиден: будущее за децентрализованными производственными сетями. Роль субподрядчиков будет только расти.
Главная задача — интегрировать эту продукцию в общую логистику и систему обеспечения.
Этот тренд характерен для всех ведущих армий мира. США давно идут по этому пути. Исключения составляют Китай и Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР). Однако Китай уже долгое время не ведет масштабных войн, и неясно, насколько его централизованная модель будет жизнеспособна. В КНДР, по имеющимся данным, существуют серьезные проблемы с производством современных высокотехнологичных систем.
— Как нынешний конфликт обозначил пределы возможностей военных союзов вроде НАТО или ОДКБ в организационном и политическом смысле?
— Хочу сразу отметить: это личное мнение. По долгу службы мне приходилось взаимодействовать с представителями командования НАТО, и я могу сказать, что классическая блоковая система уходит в прошлое.
На смену ей приходит логика национальных государств, создающих ситуативные военно-политические альянсы под конкретные задачи.
Это не «многополярный», а скорее «несколько полярный» мир, где существуют несколько центров силы, но ни один из них не закреплен жестко.
НАТО и ОДКБ уже сталкиваются с эрозией. Интересы их членов не совпадают, а внутренние противоречия нарастают, несмотря на риторику единства.
Будущие союзы могут формироваться на любой основе — от конфессиональной до экономической.
Это уже происходит. Примером служит Турция: она осуществляет свою экспансию на Ближнем Востоке и Кавказе независимо от позиции НАТО.
— Эта картина действительно напоминает вторую половину XIX века...
— Совершенно верно. Мировая политика циклична.
Когда США перестанут уделять НАТО первостепенное внимание, альянс, на мой взгляд, столкнется с судьбой Организации Варшавского договора (ОВД). Восточный блок держался на ресурсах и политической воле СССР.
Появятся новые коалиции и ситуативные союзы, которые будут формироваться и распадаться достаточно быстро в ответ на изменения международной обстановки. Свежий пример — стратегическое партнерство России и КНДР.
Это модель будущего: не вечные блоки, а гибкие альянсы, созданные для решения конкретных задач.
— Как будет меняться глобальная военная доктрина России в этой новой логике?
— Все зависит от глубины анализа текущей войны. Я полагаю, что активная фаза на данном этапе геополитического противостояния подходит к концу.
После крупного конфликта всегда наступает период осмысления. В 1920-е годы СССР провел огромную работу, изучая опыт Первой мировой и Гражданской войны. Это дало множество выдающихся военных теоретиков. Аналогичный процесс происходил в США после операций в Ираке в 2000-2010-х годах — разбор начинался еще до формального окончания боевых действий.
Нам необходимо пройти такой же путь: всесторонний анализ, формирование рекомендаций и затем реформа. На этой основе следует пересмотреть все доктрины, включая глобальную.
Однако есть одна проблема: значительная часть высшего военного руководства состоит из людей старой школы, чье мышление иногда слишком консервативно. До сих пор можно услышать мнение, что будущие войны вернутся к принципам крупных формаций прошлого века, и нам нужно готовиться к действиям строго по уставам XX века.
Я категорически не согласен с этой позицией.
Доктрина будущего не может быть ретроспективной; она должна основываться на уроках настоящего, какими бы болезненными они ни были.
— Насколько актуальны классики военной науки — Сунь-цзы, Карл фон Клаузевиц и Александр Свечин в эпоху дронов и ИИ?
— Базовые принципы, сформулированные классиками, остаются актуальными. Они универсальны и не теряют своей значимости. Важно правильно их интерпретировать. Их сила заключается в понимании законов войны: соотношение цели и средств, значение морального фактора, туман войны.
Классики не устарели; устаревают догматические, буквальные трактовки их трудов.
Тот, кто видит в них лишь опыт прошлого, проиграет, как и тот, кто следует им слишком верно.
— Как вы видите боевые действия через два-три года? Какие переломные моменты могут возникнуть в ближайшем будущем?
— Я полагаю, что активная фаза текущего конфликта с высокой вероятностью завершится в течение нескольких месяцев. Но это не означает, что оставшаяся часть Украины станет нейтральным или дружественным государством. Угроза возобновления полномасштабных боевых действий на этом направлении сохранится.
Тренды, о которых мы говорили, в ближайшие годы будут только усиливаться. Ключевым фактором станут не просто технологии, а оружие на новых физических принципах.
Стратегическое преимущество получит та сторона, которая первой совершит качественный скачок в этой области.
Речь идет о беспилотниках с энергоустановками, позволяющими находиться в воздухе десятки часов, о гиперзвуковых комплексах следующего поколения и новых высокоточных системах. Переломным моментом станет не само появление таких систем, а их массовое применение и интеграция в единую разведывательно-ударную сеть.
Необходимо пересмотреть роль танков и тяжелой техники, а также разработать новые станковые гранатометы повышенной точности. Перед нами стоят множество сложных, но решаемых задач.
Война через два-три года станет еще более дистанционной, высокотехнологичной и менее «очеловеченной» на переднем крае.
Чтобы сохранить паритет и двигаться к превосходству, России предстоит приложить серьезные усилия, адаптируясь к этой новой реальности.
