Это перевод статьи с Украинской службы Би-би-си. Оригинал доступен здесь.
Текст содержит чувствительные детали и упоминания самоубийств. Имя некоторых героев изменено по соображениям безопасности.
«То, что произошло, произошло, и теперь это все, что осталось — вот его похоронили, и никаких ответов. Я даже не знаю, куда идти, к кому обращаться, понимаете?» — говорит она.
Орест, ее сын, погиб в 2023 году под Часовым Яром, но не от снайперской пули или снаряда — он покончил с собой. По версии следствия, это именно так. Но у Катерины нет ясности относительно причин и условий смерти сына.
Катерина живет с ежедневной болью утраты единственного сына. Однако ее страдания не заканчиваются на этом. В соответствии с украинским законодательством, самоубийство относится к «небоевым потерям», что ставит семьи таких военнослужащих в невыгодное положение: они лишены выплат, государственной поддержки и почестей.
Напротив, в США самоубийства военнослужащих рассматриваются как связанные с их службой, принимая во внимание возможные боевые травмы и посттравматическое стрессовое расстройство. Семьи имеют право на поддержку и льготы, а погибших хоронят с воинскими почестями, их имена увековечиваются на мемориалах.
В Украине же подобные механизмы отсутствуют. В то время как нация почитает павших в боях, существует иная категория военнослужащих — их смерть остается незамеченной и непризнанной.
«Как будто нас разделили на категории, — говорит Катерина. — Одни погибли „правильно“, а другие — „неправильно“».
В своем горе женщина не одна. Официальная статистика по самоубийствам среди военнослужащих в Украине отсутствует. Власти заявляют о единичных случаях, однако правозащитники и семьи погибших уверены, что речь идет о сотнях таких случаев.
Мы нашли три женщины, чьи трагедии скрыты за термином «небоевая потеря».
Их слезы тихие, их истории шепчут о боли, но их страдания реальны и глубоки. Они хотят, чтобы их услышали и увидели, ведь каждая из них потеряла самое дорогое — мужа или сына, защищая страну.
650 дней
Каждый день Катерина пишет письма своему сыну Оресту.
«Сегодня 650-й день», — говорит она. Мы встречаемся в Ивано-Франковске. По ее просьбе имена её и сына изменены. Женщина выбрала съемную квартиру для встречи, чтобы сохранить анонимность.
Она показывает на экране телефона фотографии Ореста — высокий светловолосый юноша в военной форме и очках с грустными глазами. Ему было 25 лет. С детства Орест был тихим и скромным, любил читать. После школы поступил на исторический факультет, мечтая о научной карьере за границей.
В январе 2023 года, возвращаясь с собеседования, он столкнулся с патрулем ТЦК (территориальный центр комплектации). Для Катерины этот день стал переломным.
С раннего возраста у Ореста было плохое зрение: минус 7 и астигматизм. По словам Катерины, он прошел все медкомиссии и был признан непригодным к службе.
«Он не прятался, у него была медицинская справка. Но его просто задержали на улице. Я не пыталась его отговорить от службы. Я говорила: он не видит. Что еще нужно?» — делится она.
Женщина пересказывает, что Ореста сразу отправили на медкомиссию, признали годным и заставили подписать документы. По его словам, справку о непригодности сотрудники ТЦК порвали. В ТЦК это отрицают.
Далее следовали учения, перемещения по разным местам службы, и, в конечном итоге, Орест оказался на передовой под Часовым Яром в качестве связиста. Катерина заметила, как изменился ее сын. Он стал более замкнутым, его сообщения стали короткими и односложными.
«Он стал угнетенным. Были дни, когда я просто мучилась от беспокойства, понимая, что ему плохо», — вспоминает она.
О службе и жизни на передовой сын рассказывал мало. Однажды он упомянул, что видел, как его подразделение бросили в бой без подготовки. Би-би-си не имеет возможности проверить эту информацию.
И вот, она получила звонок из ТЦК.
«Пришли двое, представились психологами. Я не сразу поняла, о чем речь. Сказали, что он „умер“. Не погиб, а „умер“. Самоубийство. Это не укладывалось у меня в голове», — вспоминает Катерина.
Первые дни после смерти сына она не помнит. Говорит, что первое время носила его халат — единственную вещь, которую не выстирала, чтобы сохранить запах сына. Когда пришла в себя, Катерина начала изучать материалы следствия, и некоторые детали ее насторожили.
В следственных документах сказано, что Орест погиб от «самоповреждения путем выстрела».
«В одном документе указано „одиночный выстрел“, а в другом — „очередь“… Свидетелей не было. Это произошло на втором этаже. Они слышали выстрел, судя по объяснениям. Но многие показания выглядят как копии друг друга», — говорит Катерина, опасаясь, что Ореста могли убить или довести до самоубийства.
«Я не могу утверждать, что это было именно самоубийство или что его к этому подтолкнули. Он оказался в незнакомых, несвойственных ему обстоятельствах, вырван из привычной жизни и помещен в условия, которые, возможно, были невыносимыми», — рассуждает она.
Катерина была шокирована тем, что не получила никакой поддержки от государства.
«Следователь позвонил мне через месяц и спросил, успокоилась ли я. Он сказал, что никаких выплат, никаких перспектив у меня нет. Вообще ничего», — вспоминает женщина.
Теперь вся ее жизнь — это борьба за правду и память о сыне. Катерина пытается добиться возобновления следствия: «Это про справедливость. У вас был ребенок, его отправили на войну, дали автомат, а потом привезли тело и похоронили. Государство больше ни при чем».
Катерина испытывает боль от равнодушия окружающих и осуждения в адрес военнослужащих, совершивших самоубийства, и их семей.
«Этот человек пережил ад. Как люди, находящиеся здесь, могут судить о том, что он пережил там? Он не сбежал. Он не убил другого человека, он убил себя», — говорит она.
Слезы мешают ей говорить. Бессилие и усталость давят на плечи этой хрупкой женщины. Она благодарит за то, что мы выслушали ее, и признается, что в повседневной жизни не может поделиться своей историей с кем-то еще.
«Я не плачу на людях. Но я плачу каждый день», — шепчет она.
На обочине
«Ротация нужна, всем пацанам. Все устали, истощены. Сколько я натворил бед — это ужас. Если бы я сидел рядом с тобой…» — смотрю видео, присланное мне после разговора Марьяной — вдовой другого погибшего военнослужащего.
На видео — ее муж Анатолий. Его голос звучит мягко, почти успокаивающе, в глазах читается усталость и тоска по дому. Он записывает видео на фоне села под Бахмутом. Спустя некоторое время он покончит с собой в госпитале после ранения.
С Марьяной мы встречаемся в ее доме в Броварах под Киевом. Они с Анатолием переехали из Донбасса после начала конфликта в 2014 году.
«Он был очень порядочным человеком, всегда старался делать все правильно, чтобы никому не навредить. Мы прожили 25 лет вместе», — рассказывает она, её глаза светятся теплом, когда она говорит о муже.
Когда началась полномасштабная война, Анатолий сразу записался в ТЦК как доброволец, ходил туда шесть раз, прежде чем ему вручили повестку.
«Ему говорили: вам что, жить надоело? Идите домой», — вспоминает Марьяна. Она рассказывает, как он был настроен решительно: «Я понимала, когда он говорил: а кто, как не я? Пусть сын идет на фронт? Кто еще встанет на защиту? Я уж хоть пожил».
Через месяц после обучения на полигоне Анатолий уже служил пулеметчиком под Бахмутом, где шли ожесточенные бои. Людей не хватало, многие бойцы падали от усталости. Вместо нескольких дней отдыха после возвращения с позиций их могли снова отправить сразу же на задание, рассказывает Марьяна.
Однажды муж рассказал, как в их подразделении в один день погибли почти 50 человек, и их тела остались лежать в поле. Женщина заметила, что Анатолий изменился, стал более замкнутым.
«Я заметила, что ему очень тяжело, потому что он был добрым человеком. Смерть его товарищей сильно его повлияла», — рассказывает она.
Все ухудшилось, когда Анатолий попал в больницу в Чернигове после ранения и ампутации части руки. Марьяна говорит, что он начал путаться во времени, ему казалось, что он в плену и за ним пришли.
Однажды они поговорили по телефону утром, а к вечеру он перестал отвечать. На следующий день, когда Марьяна пришла к нему в больницу, ей сообщили, что муж покончил с собой. Его нашли во дворе.
«Я считаю, что он потерял связь с реальностью», — со слезами говорит Марьяна. Хотя, по ее словам, Анатолий был жизнерадостным, у него было много планов — построить дом, дождаться появления внуков.
«Я верю, что война сломала его психику, привела к отчаянию и разочарованию, потому что он очень разочаровался в командовании и в том, что происходило вокруг», — добавляет она.
Далее началась самая тяжелая часть — в ТЦК Марьяна узнала, что ее муж, как самоубийца, не может быть похоронен на военной аллее и не будет церемонии чествования на городской площади.
«Я, конечно, начала ругаться, говорю: подождите, когда он был на фронте и выполнял свои обязанности, он был полезен, а теперь он самоубийца? Это его жизнь, и он так решил с ней распорядиться», — говорит она.
Марьяна сталкивается с осуждением и непониманием каждый день, даже в кругу других вдов погибших военнослужащих.
«Я вижу, как меня осуждают. „Мой муж погиб как защитник, а твой — сам“, — делится Марьяна, ее переполняет боль и чувство несправедливости.
«Меня страна просто выбросила на обочину. Я отдала мужа на защиту государства, но страна его забрала. Я осталась одна в этой стране. Без всякой помощи».
По ее словам, единственным местом, где она может получить поддержку и понимание, является онлайн-группа женщин, потерявших мужей из-за самоубийства. Они готовят петицию о пересмотре законов, чтобы добиться равных прав для семей, как и у других погибших военнослужащих.
«Потому что они не просто так это сделали. Я верю, что это последствия ПТСР. Для меня мой муж герой. Я хочу, чтобы его запомнили героем, несмотря на то, что говорят», — утверждает Марьяна.
«Моя война не завершилась»
«Однажды священник сказал мне, что с этим вы будете жить всю свою жизнь», — делится Виктория, вспоминая своего мужа Андрея.
Чтобы встретиться с нами, она приехала из своего родного города во Львов. О том, что будет общаться с журналистами, не сказала даже сыну — он был против, боясь, что их историю узнают и осудят.
Перед началом интервью Виктория предупреждает, что будет плакать. Мы заранее договорились об этом.
Ее Андрей пошел на фронт добровольцем, хотя у него был врожденный порок сердца. Он буквально взял ТЦК измором и в итоге его прикрепили водителем к одному из разведывательных подразделений. Он прошел через несколько направлений: участвовал в освобождении Херсона, провел зиму под Соледаром, его бригада выходила из города последней.
В июне 2023 года его подразделение находилось в Днепропетровской области, когда Виктории позвонили из ТЦК.
«Мне зачитали уведомление о том, что он совершил самоубийство. Для меня это был шок, я не могла понять, как это могло произойти», — рассказывает Виктория.
«Дальше начался настоящий дурдом», — вспоминает она.
«Такие причины смерти теперь называют „небоевая потеря“. Чтобы это звучало менее резко. Я зла на всех. Я зла на всю систему, — её голос срывается. — Даже если, условно, он это сделал сам — он полтора года защищал эту страну».
Тело мужа привезли только через десять дней. При опознании в морге Андрей уже был в форме, но Викторию отговорили от осмотра тела, сказав, что прошло слишком много времени. Лишь после похорон через знакомых она нашла адвоката, который изучил дело её мужа и обнаружил противоречия.
Благодаря адвокату Виктория получила доступ к фотографиям из следствия, и у нее тоже возникли сомнения: «Я сказала, что не верю в то, что произошло. Судя по снимкам с места происшествия, я не специалист, но было видно, что тело переносили».
Виктория жалеет, что в самом начале приняла версию следствия. «Наверное, я верила, что все будет расследовано должным образом», — говорит она. Но после того, как у нее возникли сомнения, не могли ли её мужа убить, она добилась возобновления расследования через военную прокуратуру.
Адвокат предупредил, что этот путь будет долгим и трудным, но Виктория не собирается отступать. Я спрашиваю, о чем для неё эта борьба.
«Я не борюсь за деньги. Я борюсь за имя мужа. Я должна довести дело до конца. Потому что он сам за себя уже не постоит, — объясняет она с тихой решимостью. — Моя война не завершилась».
К сожалению, таких, как она, очень мало, чтобы изменить систему.
Бог, государство, люди
Истории Катерины, Марьяны и Виктории — типичные. Их боль и борьба за правду отражают более широкую, системную проблему, о которой говорят военные, правозащитники и активисты.
«На войне все верят в Бога. Не все верующие, но все надеются на высшую справедливость», — говорит военный капеллан Борис Кутовой.
С ним мы встречаемся в одном из храмов в Днепре. Он часто общается с военнослужащими на передовой и знает, как близко они подходят к смерти. Капелланы часто становятся первыми, с кем разговаривают военные, даже раньше психологов: «Священник пользуется большим доверием. Он может поддержать иначе и знает много о внутреннем состоянии солдат», — говорит он, отметив, что военные более подвержены психическим расстройствам и самоубийствам, чем гражданские лица.
«Человек с оружием находится в группе повышенного риска», — поясняет он, особенно это касается мобилизованных, часто менее подготовленных к стрессам, чем кадровые военные, и у которых могут быть психические расстройства, не выявленные на медкомиссиях.
В его секторе работы за время полномасштабной войны зафиксировано как минимум три случая самоубийств военных. Это свидетельствует о глубоком духовном и психологическом кризисе, который система не в состоянии вовремя обнаружить и предотвратить.
«Для меня даже одно самоубийство — это очень много. Человеческая жизнь бесценна. Даже один случай говорит о том, что мы не дорабатываем, что работаем не так, как следует», — подчеркивает он.
Трагедия семей, потерявших близких в результате самоубийства, имеет и социальное измерение.
«Мы все страдаем от горя, но у тех, кто потерял близкого из-за самоубийства, груз еще тяжелее», — говорит основательница сообщества вдов «Маємо жити» (укр. «Мы обязаны жить») Оксана Боркун.
Мы встречаемся на аллее славы в Ирпене, где среди цветов и лампадок висят портреты погибших. Оксана — также вдова, три года назад ее жених погиб на фронте. С тех пор она занимается правами семей погибших и отстаивает их интересы.
По ее словам, жены военнослужащих, вероятно, совершивших самоубийство, сталкиваются с огромным осуждением.
«Если кто-то покончил с собой, значит, он не герой. В некоторых местах отказываются отпевать, в других — размещать фотографии на аллее памяти», — рассказывает она. Еще больнее, что закон лишает семьи государственной поддержки, оставляя их на произвол судьбы.
«Это военные люди, которые на службе. Это не гражданские, которые могут спокойно спать дома, проводить время с семьями. Это люди, находящиеся под постоянным напряжением», — объясняет Оксана.
В их онлайн-сообществе вдов есть чат по небоевым потерям, где сейчас около 200 семей. Большинство из них сомневаются в том, что их близкие совершили самоубийство, говорит Оксана. Она вспоминает случай, когда родным запретили открывать гроб, но при настоянии обнаружили, что тело «синим от побоев». Такие семьи вынуждены самостоятельно искать правду, нанимать адвокатов и открывать расследования. Сообщество, которое возглавляет Оксана, борется за права этих женщин, готовит петиции и старается привлечь внимание к этой табуированной теме.
Омбудсмен по правам военнослужащих Ольга Решетилова согласна с тем, что поддержка семей военнослужащих, вероятно, совершивших суицид, недостаточна. Она отмечает, что статистически количество самоубийств среди военных пока не превышает уровень в обществе в целом.
«Как минимум я узнаю о таких случаях два-три раза в месяц», — говорит Решетилова. Но с каждым годом войны эти риски растут.
«Мы находимся в активной фазе конфликта уже четвертый год. Люди истощены. Они видели ад. Иногда они находятся в этом аду месяцы. И ясно, что даже самая крепкая психика может не выдержать», — отмечает она.
Омбудсмен подчеркивает, что война продолжается, и в будущем таких случаев может стать больше, и с этим нужно работать.
Первостепенной задачей, по её мнению, является предотвращение.
На бумаге система психологической помощи для военных выглядит хорошо, в каждой части должен быть заместитель по психологической поддержке. Но на практике штаты заполнены лишь частично, а специалистам не хватает подготовки, потому что нужно время для формирования школы военной психологии. Часто эту нишу заполняют именно военные капелланы, но их в ВСУ всего половина от необходимого количества, согласно словам Решетиловой.
Следующим шагом является право семьи погибшего на правду, продолжает она.
«Семьи не знают правды о том, что произошло, и никому не верят», — объясняет омбудсмен.
«Из всех известных случаев есть такие, где самоубийство скрывает убийство. Когда на линии соприкосновения отсутствуют представители командования и правопорядка, может произойти что угодно», — поясняет Решетилова.
Если командиры сразу склоняются к версии самоубийства, следствие часто подгоняют под эту гипотезу, что в первую очередь вредит семьям, оставляя их с клеймом и без ответов.
«Особенно в маленьких общинах самоубийство считается позором», — говорит Решетилова.
Поэтому команда омбудсмена работает над изменением практики: вводится обязательная фото- и видеофиксация с места возможного суицида, а сам термин «совершение самоубийства» заменяется на более нейтральный, чтобы избежать предвзятости в следствии.
Тем не менее, по её мнению, когда речь идет о компенсациях и почестях памяти погибших, необходим индивидуальный подход. Ведь, как считает Решетилова, есть разница между самоубийством новобранца и бойца, прошедшего длительный боевой путь.
«Этот человек отдал свое психическое здоровье, защищая государство», — подчеркивает Ольга Решетилова. Поэтому такие семьи заслуживают поддержки, а военный — достойного почтения.
Военный капеллан Борис Кутовой и защитница прав вдов Оксана Боркун не согласны с этим. По их мнению, суицид является следствием войны, и все такие военнослужащие должны получать соответствующие почести, а их семьи — компенсации.
Несмотря на разногласия, все собеседники согласны с тем, что самоубийства среди военных — это не частные трагедии, а проявление системных проблем, которые общество должно решать совместно с государством.
Самым сложным вызовом для Украины станет период после войны, когда на родину вернется множество военных.
Психолог и военный журналист Себастьян Юнгер говорил, что современные ветераны готовы отдать жизнь за свою страну, но не знают, как жить после войны. Поэтому нужно уже сейчас готовить общество и государственные структуры к их возвращению, подчеркивает Ольга Решетилова.
«Все общество должно понимать, что те, кто еще три-четыре года назад были вашими соседями, партнерами или коллегами, прошли другой путь. Чем теплее мы их примем, тем меньше будет трагедий, самоубийств, наркомании и алкоголизма», — заключает она.
В подготовке материала также принимали участие Кевин Макгрегор и Алексей Назарук. Автор иллюстраций — Маггерам Зейналов.
