Сможем ли мы осознать истинную картину? Текущие события не представляют собой простую серию кризисов, а скорее парадоксальную консолидацию экономики, переполненной долгами, как отмечает Фабио Виги.
В современном контексте эта система может работать исключительно благодаря управляемой нестабильности, где кризисы стали не провалом политики, а её основным механизмом. Здесь важно подчеркнуть: постоянное создание нестабильности становится необходимым для существования искаженного социально-экономического порядка.
Давайте обратим внимание на денежно-кредитную политику, которая обычно рассматривается как набор мер, предпринимаемых центральными банками для управления экономикой через контроль денежной массы и процентных ставок. В условиях современного капитализма, находящегося на грани краха, денежно-кредитная политика утратила статус «скучного» технического инструмента, и теперь это главный принцип власти, управляющий международными отношениями, внутренней политикой и даже повседневными реалиями. Важно понимать, что рынок, государство и общество больше не стремятся к идеальному равновесию; их контролируют через постоянное и повсеместное разрушение этого равновесия. Почему? Потому что достижение равновесия приведет к кризису неплатежеспособности.
Это не уникальный случай. Веймарская республика прибегала к обесцениванию валюты для погашения долговых обязательств после Первой мировой войны. Бреттон-Вудская система возникла из опасений, что неконтролируемая валютная конкуренция может подорвать политический порядок. Соглашение «Плаза» 1985 года легализовало плавную девальвацию доллара, чтобы восстановить баланс в перегруженной экономике США. Каждое из этих событий стало моментом, когда валютные механизмы были вынуждены учитывать политические и фискальные противоречия. Однако в сегодняшней ситуации нет нового решения — только хаос и импровизация, которые становятся основными методами управления ухудшающимися социально-экономическими условиями.
Запад, само провозгласивший себя оплотом свободного рыночного капитализма, свелся к двум основным категориям: долговой нагрузке и зависимости от цен на активы. Проще говоря, это непогашенная задолженность и гиперинфляционная финансовая система, которые могут существовать только благодаря более или менее очевидным манипуляциям. Ситуация достигла такого уровня потенциальной неплатежеспособности, что её больше нельзя поддерживать в условиях, способствующих стабильности. Рост и повышение производительности во многом остались в прошлом, тогда как политические системы намеренно фрагментированы, поскольку любые серьезные попытки стабилизации потребуют искусственно спровоцированных дефолтов, реструктуризации и, прежде всего, нового политического воображения. В то же время постоянные кризисы позволяют технократическому управлению бесконечно откладывать решение проблем.
Политическое руководство стало лишь административным аппаратом. Вместо истинных лиц, принимающих решения, остались марионетки финансовой системы, которая управляет ими. Современные политики редко проявляют подлинную политическую или моральную рассудительность; в наилучших условиях они следуют установленным протоколам. Они действуют как агенты без собственной воли, исполняя приказы рынков и финансовых балансов, а не принимая осознанные решения. Это проявление зла в виде политической автоматизации, адаптированной к финансовой эпохе: гиперреальный мир, управляемый людьми, которые перестали думать, так как система уже решила за них, что значит «думать».
В современной реальности наиболее яркие, авторитарные фигуры, такие как Трамп, не являются отклонениями от нормы, а действуют как катализаторы беспорядка. Они выступают не столько как сильные лидеры, сколько как агенты хаоса, чья эксцентричность оправдывает экстраординарные меры и финансовые интервенции. Сознательно или нет — это не имеет значения; их роль является системной и связана с финансовым порядком, который сейчас зависит от дестабилизации.
На сегодняшний день мы должны осознать, что «кризисы» позволяют влить ликвидность, приостановить регулирование, создавать чрезвычайные механизмы и менять нарративы, стремящиеся к постоянно ускользающей «новой норме». Кризисы поддерживают систему в рабочем состоянии за счет откладывания решения проблем и уклонения от серьезных вопросов. Примером может служить реакция на недавние колебания капитализации крупных компаний в сфере ИИ, таких как Microsoft и Nvidia, чьи оценки теперь используются не только для технологических индексов, но и для оценки более широких финансовых и экономических тенденций. Возникший стресс на рынке быстро затмился другими событиями — назначением нового председателя ФРС и скандалом с Эпштейном, которые отвлекли внимание от основополагающей системной деградации. Именно так волатильность становится структурной: она скрыта на виду за убедительными нарративами о нестабильности. И пока мы отвлекаемся, центральные банки незаметно увеличивают свои балансы и поглощают государственный долг, укрепляя режим, в котором фиатные валюты, утратившие свою роль средств сохранения стоимости, движутся в сторону экономической пустоты, не разрушаясь формально.
Соединенные Штаты занимают центральное место в этой архитектуре преднамеренного сокрытия информации. Доллар по-прежнему остается мировой резервной валютой, но его роль стремительно меняется. Обесценивание доллара США происходит устойчиво — это необъявленный, непризнанный, но терпимый процесс, который даже подается как успех. Когда Трамп утверждает, что доллар «чувствует себя отлично», он прав: более слабый доллар снижает реальное бремя американского долга, экспортирует инфляцию за границу и сохраняет геополитическое влияние без политических издержек, связанных с признанием явной девальвации. Инфляция в секторах товаров воспринимается как «временная» и объясняется проблемами в цепочках поставок, климатическими изменениями или действиями иностранных игроков. Поэтому 11-процентное годовое снижение доллара можно считать нормальным рыночным движением. И именно поэтому резкие колебания цен на золото и серебро, с номинальной стоимостью в триллионы долларов, рассматриваются как технические аномалии, а не как сигналы стресса системы, постепенно переоцениваемой в реальном выражении.
В этой ситуации падение доллара — это не случайность, а необходимая «политическая ошибка» с точки зрения США. Однако открытое признание этого факта подорвало бы доверие к валюте с катастрофическими последствиями. Поэтому инфляция не только манипулируется, но и списывается на войны, вирусы, цепочки поставок, климатические изменения, корпоративную жадность, мигрантов или иностранных врагов. Обесценивание доллара также влечет за собой непосредственные финансовые последствия: оно перенаправляет капитал в конкурирующие валюты и активы, усиливает инфляционное давление на рынках, номинированных в долларах, и создает риск скоординированных политических ответных мер со стороны других крупных игроков. Это геополитически опасно, поскольку доверие к доллару лежит в основе мировой торговли, долговых контрактов и резервов центральных банков по всему миру.
Таким образом, эта логика охватывает не только финансы. Геополитические конфликты, фрагментация торговли, санкционные режимы и даже внутриполитическое насилие все чаще используются в качестве монетарных алиби — событий, оправдывающих чрезвычайные меры и отвлекающих от структурного истощения. Чрезвычайное положение стало постоянным фоном, поскольку признание его постоянства потребовало бы ответственности. Центральные банки теперь ожидают беспорядков, которые позволят легитимизировать следующий шаг в развитии: замораживание рынка, политический коллапс или геополитическая эскалация могут стать предлогом для запуска чрезвычайных механизмов, расширения балансов и координации валютных операций. Это и есть мир, в котором мы живем.
В Соединенных Штатах фискальная дисфункция стала структурной. Постоянные угрозы приостановки работы федерального правительства уже не являются аномалией, а частью работы системы — симптомом политической экономики, которая управляет страной через временные меры, а не через устойчивое бюджетное планирование. С середины 1990-х годов Конгресс перешел от ежегодных ассигнований к почти постоянной зависимости от временных резолюций и сделок в последнюю минуту. Больше всего приостановок работы правительства с 1976 года произошло за последние три десятилетия, включая 35-дневный шатаут 2018–2019 годов и рекордную 43-дневную приостановку с 1 октября по 12 ноября 2025 года, когда почти миллион федеральных служащих были отправлены в неоплачиваемый отпуск или вынуждены работать без оплаты, прежде чем был принят законопроект о финансировании.
Этот цикл не демонстрирует признаков ослабления. В начале 2026 года законодатели столкнулись с очередным крайнем сроком финансирования на фоне непринятых законопроектов о бюджетных ассигнованиях и партийного противостояния по вопросам внутренней безопасности и финансирования борьбы с иммиграцией — ситуация усугубилась негативной реакцией общественности на действия правоохранительных органов, в частности, на убийство медсестры отделения интенсивной терапии в Миннеаполисе Алекс Претти агентами ICE. Четырехдневная приостановка работы правительства, последовавшая за этим, является примером новой системной нормы: нестабильности и постоянной зависимости от краткосрочных конфликтов, которые фактически служат оправданием для чрезвычайных полномочий.
Внутренняя напряженность нарастает, усугубляя и без того хрупкую экономическую ситуацию. Инциденты с перестрелками и убийствами, связанными с ICE, и вызванные ими политические реакции — это не просто нарушения правопорядка; они сигнализируют о потере общественного договора, который в ответ все больше полагается на силу и зрелища (агрессивное обновление древнеримского принципа panem et circenses, или «разделяй и властвуй») для сохранения власти. В то время как рынки игнорируют или используют эти сигналы для своих корыстных целей, политическая легитимность и финансовый авторитет разрушаются одновременно, хотя и неравномерно.
Конечной целью здесь не является гиперинфляция в традиционном смысле, а более коварный процесс: медленное девальвация фиатных денег, неравномерно распределенная и скрытая за счет статистических корректировок и поглощения цен на активы. Таким образом, покупательная способность снижается, в то время как номинальная стабильность сохраняется. Общество адаптируется к ухудшению качества жизни; снижаются и ожидания. Так мы движемся вперед. Экстренный капитализм не рушится эффектно — он постепенно теряет легитимность, заменяя активное управление пассивным кризисным менеджментом, подотчетность — обвинениями, а деньги — словами. Когда девальвация станет очевидной, она уже окажется необратимой, не говоря уже о перераспределении.
Над всей ситуацией витает нарратив об ИИ: последняя великая история роста, поддерживающая оценки акций, последний шанс для ультрафинансиализированного капитализма. Даже инсайдеры теперь признают негативную динамику мегапузырей, построенных на огромных объемах заемных средств. Это не великая технологическая революция; это очередная финансовая костюмированная вечеринка, где дешевые деньги маскируются под инновации, и все делают вид, что это надолго. Когда высокопоставленные лица предостерегают о неизбежной болезненной коррекции, а рынки лишь пожимают плечами, это больше, чем отрицание — это функциональное заблуждение; безумие, замаскированное под рациональность. Реальность такова, что ИИ стал мощной губкой ликвидности, поглощая огромные объемы избыточного капитала в условиях отсутствия экономической динамики. Но когда финансирование сокращается или наступает срок погашения триллионных долгов, эта губка может резко сжаться, вызвав масштабную лавину девальвации.
В совокупности эти события формируют единую крайне хрупкую архитектуру: центральные банки заменяют платежеспособность ликвидностью; правительства обменивают риторику на легитимность; рынки меняют кредитное плечо на рост. Валюты, доходность облигаций и социальные волнения звучат как единый предупреждающий сигнал на фоне приближающегося краха. Фунт, евро, иена, юань и доллар участвуют в медленном, неравномерном переоценивании доверия. Реальное событие не является каким-либо отдельным кризисом — не остановка работы правительства, крах ИИ или обвал валюты — а коллапс безумной согласованности, удерживающей эту опустошенную систему. Когда доверие окончательно рухнет, не стоит ожидать спокойного и постепенного отката: это обрушится на рынки, политику и общество, которые приняли управляемую видимость за устойчивость. В этот момент знакомые нам игроки немедленно покинут тонущий корабль. Вот тот перекресток, на котором мы находимся сейчас — если бы только мы могли увидеть лес за деревьями.
